Этот оригинальный убор не тронули в могиле вождя древние грабители, они оставили его внутри сруба, выкинув мумию хозяина. Перед нами укрывающая затылок шапочка с широкими лентами-завязками у подбородка. Данный головной убор отличает несколько необычных деталей. На макушке крепилась модель башенки (!), украшенная рядами зубчатых выступов-мерлонов. Корону в виде такой башенки носили незадолго до того периода некоторые «цари царей» первой большой империи мира – персидской державы клана Ахеменидов, раскинувшейся от границ Индии до Балкан. Еще интереснее пришитое покрытие основной его части, на котором когда-то были изображены змеевидные монстры, покрытые китайским лаком в виде изогнутых рядов сплошных крупных чешуек. И фигурки «змей» и лаковое покрытие связаны с царствами раздробленного тогда Китая. Сплошное чешуйчатое покрытие не раз встречалось в костюме «пазырыкцев», в том числе и на роскошной шубе аристократа из Катанды. Оно могло воспроизводить как рыбью чешую, так и кожу змеи или ящерицы. У кочевников той эпохи оно могло также ассоциироваться с чешуйчатым доспехом аристократов и иметь значение своеобразного оберега. Этот небольшой головной убор отражает причудливую взаимосвязь традиций иранских или подвергшихся сильному иранскому влиянию самодийских создателей пазырыкской культуры (VI-III вв. до н.э.) с искусством и культурной символикой таких довольно близких к Алтаю культурных очагов, как персидская империя и Китай.

This remarkable headdress escaped the attention of ancient tomb robbers who plundered the burial chamber of a tribal leader. While the mummy of its owner was removed from the timber burial chamber, the headdress remained in situ. The object consists of a close-fitting cap covering the back of the head and equipped with broad fastening straps tied beneath the chin. Several features distinguish this headdress from other known examples. Mounted on its apex was a miniature architectural representation of a tower crowned with rows of crenellated merlons. Similar turret-shaped crowns were worn shortly beforehand by certain «Kings of Kings» of the Achaemenid Empire, the first great imperial polity of the ancient world, whose territory extended from the Indian frontier to the Balkans. Even more intriguing is the appliqué covering attached to the main body of the cap. It originally depicted serpentine creatures and was overlaid with Chinese lacquer ornamentation composed of curving rows of large, contiguous scales. Both the serpent imagery and the lacquer decoration appear to reflect artistic traditions originating in the politically fragmented states of pre-imperial China. Continuous scale motifs occur repeatedly in Pazyryk costume assemblages, including the celebrated fur coat from the aristocratic burial at Katanda. Such decoration may have represented fish scales, reptilian skin, or the hide of snakes and lizards. Within the symbolic vocabulary of Iron Age nomadic societies, scale patterns may also have evoked the lamellar armour of elite warriors and functioned as protective apotropaic devices. This relatively small headdress vividly illustrates the complex interaction between the traditions of the Iranian—or heavily Iranised Samoyedic—communities who participated in the formation of the Pazyryk culture (6th–3rd centuries BCE) and the artistic and symbolic systems of neighbouring cultural centres, most notably Achaemenid Persia and ancient China.

Этот ковер со сторонами 5 х 4,5 м из могилы супружеской пары нелегко было отреставрировать и сохранить. Непросто было и разместить его в Эрмитаже. Для него потребовалась шерсть около 200 овец, а весил он изначально, видимо, около 30 кг. Ковер из белого войлока был когда-то больше по размерам, но с боков он был обрезан, на одном из углов надорван, и к нему внизу справа пришили обрывок другого ковра с совсем другим сюжетом. Здесь есть также два ряда длинных (до 2 м) узких полосок черного войлока. Они явно рассчитаны на свисание вниз, когда ковер каким-то образом устанавливали вертикально (прислонив к деревьям, т.к. постройки кочевников были низкими). Здесь были два яруса однотипных изображений, состоявших из пары фигур людей, сделанных из цветного войлока (они были пришиты нитками из сухожилий). В каждом ряду трижды повторялась одна и та же сцена: к сидящей в кресле богине, рядом с которой стоит цветущее Мировое древо, подъезжает справа вооруженный всадник на высоком и тонконогом красном (рыжем) коне. Оба они в одежде, сочетающей синий и желтый цвета; края ее украшены рядом завитками в виде «орлиного когтя». Богиня одной рукой касается Древа, другую прикладывает ко рту (видимо – в знак приветствия). Оба не смотрят друг на друга (богиня глядит на Древо, всадник – куда-то вверх), лица их безмятежны. Кресло богини – непростое, оно обильно украшено балясинами и резными выступами: лучше назвать его небольшим троном. Подобные троны были давно известны на Ближнем Востоке. Много внимание уделено было мастерицами роскошному высокопородному коню (предку знаменитых современных ахалтекинцев). Заботливо подчеркнут пестрый футляр на хвосте (тогда это было в моде), кабаньи клыки на упряжи, косицы на гриве, а уши коня имеют особые надрезы (так кочевники и их потомки метили свой скот, и заказчик так предъявлял зрителям свою фамильную символику). Это неудивительно: в героических сказаниях кочевников конь еще недавно выглядел как почти равный хозяину персонаж. Линии с этой парой разделяются полосами орнамента из т.н. «громовых цветков» и стилизованных оленьих рогов. Сцена с богиней и всадником очень редка, но все же не уникальна у древних кочевников. Позже, в I в. до н.э. – начале I в. н.э., она известна у сарматов, оказавшихся на территории греко-варварского Боспорского царства и на Кубани — на золотых и серебряных рогах-ритонах и на стене одной из гробниц древнего Пантикапея (Керчи). Эти сарматы были отчасти предками современных осетин. Многие детали изображения в Пазырыке сохранились затем в Восточной Европе. В алано-осетинском нартском эпосе есть уже непонятный сказителям текст о попадании любимого ими героя Сослана в иной мир – на Райскую равнину, где обитают души умерших. Там его встречает богиня на троне, у которой «в руках – изобилие». Не менее интересен небольшой кусок другого ковра, подшитого к первому. На нем мы видим сюжет, связанный, видимо, с ранней китайской мифологией и детально описанный в древнем сочинении «Каталог гор и морей». На западном краю мира, у входа в даосский Западный Рай, бог Луу (с телом тигра, лицом человека, крыльями и рогами) кормит каждый день пятицветных волшебных фениксов (фэнхуанов), которые питаются толченым камнем-нефритом. Этот ковер тоже был местного производства, но копировал какие-то китайские изображения.

This monumental felt carpet, measuring approximately 5 × 4.5 metres, was recovered from the burial of a married couple. Its conservation and restoration presented considerable challenges, as did its eventual display in the State Hermitage Museum. The manufacture of such a textile would have required the wool of approximately 200 sheep and may originally have weighed around 30 kilograms. The carpet was produced from white felt and was originally larger than its present dimensions. At some point in antiquity, its edges were trimmed, one corner was torn, and a fragment of another carpet bearing an entirely different decorative composition was sewn onto its lower right corner. The carpet also incorporates two rows of long, narrow strips of black felt, each reaching up to two metres in length. These were evidently intended to hang vertically when the carpet was displayed upright, perhaps suspended from or leaned against trees, as the structures used by nomadic communities were generally too low to accommodate such a large hanging textile. The principal composition is arranged in two horizontal registers composed of appliqué figures cut from coloured felt and sewn with sinew thread. Each register repeats the same scene three times. An armed horseman approaches from the right towards a seated goddess positioned beside a flowering World Tree. Both figures wear garments combining blue and yellow colours, with borders decorated by a sequence of motifs resembling eagle talons. The goddess touches the sacred tree with one hand while raising the other to her mouth, apparently in a gesture of greeting or blessing. Neither figure looks directly at the other: the goddess gazes towards the tree, while the rider looks upward. Their expressions are calm and serene. The goddess is seated not on an ordinary chair but on a richly ornamented seat embellished with balusters and carved projections, more accurately described as a small throne. Comparable throne forms had long been established within the artistic traditions of the ancient Near East. Particular attention was devoted by the craftswomen to the representation of the horse, a magnificent high-bred animal that may be regarded as an ancestor of the modern Akhal-Teke breed. Numerous details are carefully rendered, including a decorated tail cover, boar-tusk ornaments attached to the harness, braided sections of the mane, and distinctive ear notches. Such markings were commonly used by nomadic pastoralists to identify livestock and may have functioned as indicators of family or clan affiliation. This emphasis on the horse is unsurprising. In the heroic traditions of Eurasian nomads, the horse frequently appears as a figure almost equal in importance to its rider. The repeated scenes are separated by ornamental bands incorporating so-called «thunder flowers» and stylised deer antlers. Although depictions of a goddess receiving a mounted visitor are rare in nomadic art, they are not unique. Similar scenes appear among Sarmatian communities during the 1st century BCE and the early 1st century CE within the territory of the Greco-Barbarian Bosporan Kingdom and the Kuban region. They occur on gold and silver rhyta as well as in the painted decoration of a tomb at ancient Panticapaeum (modern Kerch). These Sarmatians were among the ancestral populations of the modern Ossetians. Numerous elements of the Pazyryk composition survived in later Eastern European Iranian traditions. In the Alan-Ossetian Nart epic cycle, the hero Soslan journeys to the Otherworld, the Blessed Plain inhabited by the souls of the dead, where he is greeted by a goddess seated upon a throne and described as having «abundance in her hands.» Although the meaning of this episode became obscure to later storytellers, it may preserve distant echoes of the same mythological tradition represented on the carpet. Equally noteworthy is the fragment of another carpet sewn onto the main textile. This secondary composition appears to derive from early Chinese mythology and closely corresponds to descriptions preserved in the ancient Chinese text known as the Classic of Mountains and Seas (Shanhai Jing). At the western extremity of the world, near the entrance to the Daoist Western Paradise, the deity Luu—described as possessing the body of a tiger, a human face, wings, and horns—feeds five-coloured magical phoenixes (fenghuang), which subsist on powdered jade. Although locally manufactured, this carpet evidently reproduces motifs ultimately derived from Chinese visual traditions.

На рубеже II-III вв. н.э. на месте разоренной бывшей столицы крымской Малой Скифии (совр. Симферополь), по мнению археологов, был уже не город, а нечто вроде кочевой стоянки-зимника. Однако здесь, в скальном обрыве, вырубили десяток склепов для местной знати. Все они были уже вскоре разграблены, но в одном из них сохранились интересные росписи на двух стенах. Изображены яркими красками два коврика, имевшие, видимо, по краю бахрому с узелками. Они могли быть и войлочными, и ворсовыми. Узор на них похож – композиции из рядов разноцветных квадратиков (красных, черных, желтых и белых). Они образуют собой треугольники разных размеров. Похожий «шахматный» узор в конце I в. н.э. представлен на миниатюрном коврике у сидящего бога на золотой раннеаланской (сарматской) гривне женщины-воина из Кобяково (Ростов-на-Дону). Этот узор явно имел в древности какое-то религиозное значение. Он, например, был изображен над входом в храм верховного бога у индо-иранцев — кафиров Гиндукуша в Нуристане (Восточный Афганистан).

By the turn of the 2nd–3rd centuries CE, the site of Scythian Neapolis—the former capital of Crimean Scythia, located on the outskirts of modern Simferopol—appears, according to archaeological evidence, to have ceased functioning as an urban centre and instead resembled a seasonal winter encampment of nomadic populations. Nevertheless, approximately ten rock-cut tombs intended for members of the local elite were constructed within the adjacent cliff face. Although all of these tombs were plundered shortly after their use, one preserved a remarkable painted decoration on two of its walls. The murals depict two brightly coloured carpets, apparently bordered by fringes terminating in knotted tassels. Whether the originals were felt textiles or pile-woven carpets remains uncertain. Both carpets display closely related geometric compositions consisting of rows of coloured squares in red, black, yellow, and white. These squares are arranged to form triangles of varying sizes, creating a striking polychrome pattern. A comparable «chequerboard» motif appears on a miniature carpet depicted beneath a seated deity on a gold torque belonging to an early Alan (Sarmatian) female warrior from the cemetery of Kobyakovo near modern Rostov-on-Don, dated to the late 1st century CE. The recurrence of this design in widely separated contexts suggests that it possessed a specific symbolic or religious significance in antiquity. Comparable geometric patterns are also documented above the entrance to the sanctuary of the supreme deity among the Indo-Iranian Kafirs of the Hindu Kush in Nuristan (eastern Afghanistan). Such evidence indicates the remarkable longevity and broad geographic distribution of this visual tradition within the cultural sphere of Iranian-speaking peoples.

Этот коврик из коричневого войлока (130 х 100 см) также предназначался для одного сидящего человека и был сделан из материала невысокого качества. Но интересен его бордюр белого войлока с нашитыми головками львов с раскрытой пастью. Они чередуются (как и окружающие их полоски из треугольников) в красном и синем цветах. Эти головы явно копируют образцы парадного искусства персидской империи Ахеменидов (там аналогичные образцы использовались, например, для золотых бляшек-аппликаций по краям одежды). Однако и там, в иранском мире, где львы не водились, их образы были значимыми оберегами и символами могущества так же, как и в культуре эллинов. Они часто изображались при этом парами (на нашем коврике также не случайно чередование разноцветных голов через одну).

This brown felt mat, measuring approximately 130 × 100 cm, was likewise intended for use by a single seated individual. It was manufactured from relatively coarse felt of modest quality. Its principal artistic feature, however, is a border of white felt decorated with appliqué lion heads depicted with open jaws. The lion heads alternate in red and blue, mirroring the colour sequence of the adjacent triangular ornamental bands. These motifs clearly derive from the official artistic repertoire of the Achaemenid Persian Empire, where similar representations appeared, for example, on gold appliqué plaques sewn onto ceremonial garments. Although lions did not inhabit much of the Iranian world, their image occupied a prominent position within Iranian symbolic systems, where they functioned as powerful apotropaic emblems and symbols of royal authority and strength. Comparable associations existed in the artistic traditions of the ancient Greeks. Lions were frequently represented in paired arrangements, and the deliberate alternation of differently coloured lion heads on this mat may reflect the same symbolic convention. The presence of such motifs demonstrates the extent to which artistic forms associated with the imperial centres of the Ancient Near East were transmitted across the Eurasian steppes and incorporated into the visual language of Pazyryk elite culture.

Предмет происходит из самого большого кургана в Пазырыке. Художественному оформлению парадных седел знати «пазырыкцы» придавали большое значение. Одна из нескольких его покрышек у мужчины из кургана 1 особенно знаменита. Она сделана из тонкого и мягкого красного войлока. Предмет невелик (120 х 60 см) и украшен однотипными изображениями с каждой из сторон седла. В центре композиции – орлиноголовый грифон, прыгнувший на упавшего набок горного козла-архара. Он вцепился ему когтями в хребет и в пах. По краям пришиты по три подвески длиной 30 см, на концах которых была оторочка из конского волоса, окрашенного в красный цвет. На них изображены головы двух рогатых тигров, символически пожирающих более крупную голову горного козла.  По мнению М.Л. Подольского,  образы хищников и сцены терзания воплощали важные качества мужчины-воина: силу, ярость, быстроту реакции и гибкость. Само терзание было также, видимо, связано с символикой смерти и умирания, естественной для похорон знатного человека («пазырыкцы» изготовляли немало вещей или деталей к ним специально для таких похорон). Красный цвет ассоциировался с кровью, проливаемой воином, и был уместен для людей высшего воинского слоя. Центральный образ на покрышке — орлиноголовый грифон. Здесь стоит вспомнить слышанную греческим историком Геродотом легенду о грифонах, стерегущих золото на восточном краю известной грекам земли, у высоких гор (вероятно — Алтайских).

This object originates from the largest burial mound of the Pazyryk cemetery. The artistic embellishment of ceremonial saddles occupied an important place within the material culture of the Pazyryk elite, and among the various saddle coverings recovered from Kurgan 1, one example has achieved particular renown. The cover is fashioned from fine, soft red felt and measures approximately 120 × 60 cm. Both sides of the saddle were decorated with identical compositions. At the centre appears an eagle-headed griffin attacking a fallen argali mountain sheep. The mythical predator has seized its prey with its talons, gripping the animal’s back and groin. Along the edges are attached three pendants on each side, approximately 30 cm in length. Their lower ends were originally finished with tassels made from horsehair dyed red. The pendants bear images of two horned tigers symbolically devouring a larger head of a mountain sheep. According to the interpretation proposed by M. L. Podolsky, predatory animals and scenes of violent attack embodied qualities highly valued in an elite warrior: strength, ferocity, rapid reaction, and agility. Such «predation scenes,» a hallmark of the Scytho-Siberian Animal Style, may also have possessed funerary significance, symbolising death, transformation, and the transition to the afterlife. This interpretation is particularly plausible given that many objects deposited in Pazyryk burials appear to have been manufactured specifically for funerary ceremonies. The choice of red felt was likewise meaningful. Red was associated with blood shed in battle and was therefore especially appropriate for members of the highest warrior stratum of society. The central motif of the composition—the eagle-headed griffin—evokes a well-known tradition recorded by the Greek historian Herodotus, who recounted tales of griffins guarding gold in the distant eastern mountains at the edge of the known world. These mountains may well have referred, directly or indirectly, to the Altai region itself.

Как сейчас ясно, это декоративная полоса от верхнего края шириной 13 см, нашитая на чулок их белого войлока. Здесь изображены в два ряда бутоны лотоса, а также цветы тюльпанов, направленные вниз (то есть узор рассчитан на взгляд сверху, со стороны хозяйки), и какие-то цветы, которые нельзя определить. И лотос, и тюльпан связаны с первой в мире «мировой» державой персидских Ахеменидов. Если тюльпаны известны в предгорьях Алтая, то лотос там нигде поблизости не растет. Оба цветка с древности привлекают внимание людей, и первый устойчиво связывался с весенним преображением природы; при этом и образ лотоса в Египте (откуда он попал в персидское искусство) ассоциировался с возрождением. Влияние индийского искусства (откуда тоже мог бы прийти образ лотоса – «падма») у «пазырыкцев» достоверно не прослеживается. Но и в Египте, и в Индии лотос соотносился в древности также с восходящим солнцем. Композиция составлена из войлока пяти цветов, связанных с пятью первоэлементами природы и другими сакральными представлениями.

What survives today is a decorative band approximately 13 cm wide from the upper edge of a stocking constructed on a white felt base. The ornament is arranged in two registers and includes lotus buds, downward-facing tulip flowers, and several floral forms that cannot be identified with certainty. The orientation of the motifs suggests that the decoration was intended to be viewed from above by the wearer herself. Both the lotus and the tulip are strongly associated with the artistic traditions of the Achaemenid Persian Empire, the first truly transcontinental empire of the ancient world. While wild tulips occur naturally in the foothills of the Altai, the lotus does not grow anywhere in the region. Nevertheless, both flowers possessed profound symbolic significance in antiquity. The tulip was associated with the annual renewal of nature, while the lotus—introduced into Persian art from Egypt—was closely connected with concepts of rebirth and regeneration. Although the lotus motif could theoretically have reached the Altai through contacts with India, where the flower (padma) held comparable religious significance, direct evidence for Indian artistic influence within Pazyryk culture remains inconclusive. In both Egyptian and Indian traditions, however, the lotus was linked to the rising sun and the cyclical renewal of life. The composition is executed in felt of five different colours. These colours were likely associated with cosmological concepts, including the five primordial elements of nature and other sacred symbolic systems widespread across the ancient world.